И я там была, мёд, пиво пила. «Великий материал — бумага. Бумага, как полигон пластических поисков; бумага, как основа многих техник: рисунок, акварель, темпера, гуашь, пастель и масло, и даже скульптура. Бумага — интимный собеседник. Бумага, как самоценность. Магия бумаги».
http://www.museum.ru/N36466
27 апреля 2009 года состоялось открытие выставки организованной Московским Союзом Художников «Графика. Живопись. Скульптура». На выставке представлены работы Косынкина Владимира Петровича, Косынкина Якова Владимировича, Путиной Людмилы Николаевны. Все три художника, чьё творчество представлено на этой выставке знакомые мне люди. Это семья. Все они члены Московского Союза Художников. Семья художников тире собачников, ведь мы познакомились с ними на собачьей площадке. Три художника, три личности, три темперамента, три борзятника, три друга – так можно охарактеризовать наши взаимоотношения. И мне было очень приятно, когда две недели назад раздался вечерний звонок и в трубке телефона послышался хрипловатый голос Милы Путиной:
- Привет. Как дела? Как твой пёс Казан?
- Казана больше нет. Как Вы? Как борзые?
В трубке послышался вздох:
- Ты же помнишь, Прохор ушёл первым, потом Петергоф, следом Царевна…. Пулька осталась, но ей уже десять и она сильно сдала в последнее время. Казана жалко, мы считали его живым…..Мы, ведь, как уехали из Высотки ничего и не знаем. Ну, да ладно. Жизнь. А вы приходите с мужем к нам на открытие нашей семейной выставки.
Настал день выставки. Погода выдалась изумительная, настроение было ещё лучше. Народу пришло много, человек триста, в основном художники, ученики Владимира Петровича Косынкина и Людмила Путиной (они выставляются каждый под своей фамилией), сын Яков Косынкин и, конечно же, друзья-собачники. Много лет мы вместе гуляли изо дня в день, а теперь жизнь нас раскидала в разные места. И вот мы снова увидели друг друга.
Вообще, Владимир Петрович Косынкин личность уникальная, приведу небольшой отрывок из его интервью его ученику, писателю, борзятнику Ивану Тырданову, опубликованному в аналитическом журнале «Русский предприниматель».
«Владимир Петрович Косынкин, мой институтский преподаватель рисунка и живописи, человек удивительный, какой-то упертый в своих привычках, какой-то старорежимный в оценках и поведении. Ну разве можно сейчас из-за какого-то рисования, из-за какого-то построения пространства в живописи чуть ли не вызывать людей на дуэль? А Владимир Петрович может. А Владимир Петрович за неверный рисунок, за отход от школы Фаворского и Гончарова готов в лучшем случае предать анафеме. Если есть такое понятие, как беспринципность, то Владимир Петрович олицетворяет собой абсолютную принципиальность до последней капли крови.
– Владимир Петрович, так, значит, с двух месяцев от роду вы в Кремле жили?
– Да, так и жил в Кремле. Там, где сейчас стоит Дворец Съездов, были жилые дома для работников Кремля.
– И Сталина видели?
– Да, и Сталина видел. В основном это было на каких-нибудь партийных или государственных праздниках. Но однажды, когда я гулял в Кремле, на лавочке сидел какой-то маленький невзрачный дедушка и о чем-то сосредоточенно думал. А я чувствовал себя здесь полным хозяином и играл, как мне хочется. Дедушка строго попросил: «Уйди, мальчик, не мешай тут». Меня это очень возмутило: как так, я сын генерала Косынкина, ему в Кремле все честь отдавать должны, а тут какой-то дедушка меня прогоняет! Да и няня некстати подбежала, схватила за шиворот и уволокла. Потом мне объяснили, что это был сам Сталин.
– А как вы оказались на Котельниках?
– В Кремле мы жили как при коммунизме. Дачи, Крым, учеба, спорт. Но в феврале пятьдесят третьего отец как-то спешно переселил нас в новую высотку на Котельнической набережной. Новая квартира после кремлевской показалась такой убогой, что я искренне удивился: неужели здесь можно жить? Хм… Но так всю жизнь и прожил в одном доме.
– Почему же тогда решили выехать из Кремля?
– Мы ничего не решали. Решал отец. Сейчас ничего не известно и, видимо, не будет известно уже никогда. Но, переселив семью из Кремля, генерал Косынкин, будучи совершенно здоровым, скоропостижно умирает. Буквально через несколько дней на даче скончался и Сталин. Эти события разделяют считанные дни.
– Ваш отец имел отношение к правительственным дачам?
– Да, это были его объекты. Теперь ничего доказать невозможно. Может быть, я зря все это рассказываю, может, на самом деле все эти события – лишь ряд роковых совпадений. Хотя, с другой стороны, мой отец фиксировал все визиты и посещения Сталина. До своей смерти, разумеется. А теперь историки не могут с точностью восстановить картину последних дней вождя. Странно…
Мы пересекли небольшой лесок, за которым раскинулся огромный зеленый луг. Владимир Петрович собрал собак в свору и решительно двинул за зайцем. Откуда в нем столько веры в этого зайца, подумал я. Ведь ясно же, что сегодня зайца не будет. Что удерживает в нем такой накал страсти? И немолодой ведь уже….
В институте мы с ним жили весьма и весьма недружно. Владимир Петрович периодически сжигал меня на кострах Савонаролы. Вокруг него всегда вились преданные ученики, в число которых мне попасть не довелось. Целых десять лет после института мы не встречались. За это время рухнуло государство, почти прекратились выставки, творческие дачи и полноценная жизнь художников, где некогда кипела безраздельная преданность искусству. Почти все ученики за небольшим исключением куда-то рассосались. Самые преданные учителю, и поэтому самые нетерпимые к окружающим, почему-то быстренько оказались в более понимающих их сложное мироощущение странах. В нашем же отечестве страсти поутихли, поднадоели, и Владимир Петрович завел борзых собак.
– Владимир Петрович, откуда такая любовь к собакам, почему именно борзые?
– А они честные. Все собаки честные. А борзые еще и красивые. Когда-то в Москве была знаменитая собачья площадка. Это на месте сегодняшнего Нового Арбата. Туда приводили собак со всей Москвы. Именно там я впервые увидел борзых. Увидел и глазам не поверил, что собаки могут быть такими красивыми. В то время русских борзых в России почти не было. Не повезло нашей породе. Дело в том, что она была практически истреблена. Зачем пролетариату борзые? На цепь не посадишь, на соседа не натравишь. Безделица, одним словом. Да еще и классовый враг ее держал. Барскую библиотеку сжечь, шторы на портянки пустить, а борзых колами забить – вот что было тогда актуально.
– Да ладно вам, Владимир Петрович, неужели только красота вас так прельстила в этих истребителях всего убегающего?
– Нет, конечно. Хотя сначала красота и просто случай. До борзых у меня были другие собаки, а первого борзого кобеля мне бесплатно отдали как полного урода и идиота, которого дешевле убить, чем кормить. Просто на улице привели и отдали. А этот «идиот» оказался отличной беговой собакой, преданнейшим и неразлучным другом. Вот так бывает. Никто не верил, что из него может получиться что-то путное, говорили, что таких нужно запрещать к разведению. А я-то видел, что не кобель виноват, а те, кто его в детстве морил, и я никого не послушал. Теперь у меня от него отличное потомство, которое доказало свои качества и на выставках, и на бегах.
– Я не верю в случай. Мне кажется, что интуитивно мы сами выбираем случай. То есть нам предлагается некий выбор, который мы в принципе почти не осознаем, но как сомнамбулы все равно движемся, как сейчас выражаются – ведемся, в направлении нужного нам случая. Если вы все-таки стали борзятником, то это говорит лишь о том, что он в вас всегда сидел и только ждал своего часа. Ведь вы же не стали ни ротвейлеристом, ни пуделистом. Да у вас на лице написано, что вы борзятник, как и у других собачников совершенно определенно на физиономии можно прочитать, какую породу они содержат».
Источник: http://www.ruspred.ru/arh/14/35.php
Вот такой он Владимир Петрович.
Это снимки с нашей собачьей площадки.
